alexander_gorn (alexander_gorn) wrote,
alexander_gorn
alexander_gorn

Categories:

Запах смерти (эссе по "Волшебной горе" Томаса Манна).



Признаюсь честно, роман Томаса Манна «Волшебная гора» я осилил лишь со второй попытки. Первый раз я начал читать его больше года назад – и забросил, не дочитав и половины первой книги. Почему же? Я сам задавал себе вопрос, но всё, что мог себе ответить – при его чтении у меня возникало некое, смутно мне знакомое и совершенно отвратительное ощущение, испытывать которое мне не хотелось. И лишь при втором прочтении, на сей раз полном, я смог это ощущение вспомнить и определить.

Когда-то, очень давно, после того, как я закончил медицинскую академию, я учился в интернатуре. Учёба состояла не только и не столько из теории, сколько из практики в отделениях различных больниц города. И вот один из таких кратких циклов, проходивший в гематологическом отделении 1-й Республиканской больницы, оказался для меня особенно тяжёлым. Тяжёлым не в силу особой трудности предмета, а именно в силу причин морального плана. Дело в том, что в этом отделении лежали люди с лейкозами, гемофилией, циррозом печени – словом, те, которых Манн в своём романе называет «морибундусами», то есть умирающие, те, в чьём отношении об излечении говорить не приходится и для которых медицинская помощь заключается лишь в некотором, чаще всего не слишком долгом, продлении их угасающей жизни. Видеть человека, разговаривать с ним, и при этом знать, что перед тобой, в сущности, уже мертвец – тяжёлое испытание для любого человека, если, конечно, он не лишён начисто способности к сочувствию, сопереживанию. Но даже вне этих разговоров в отделении было попросту физически тяжело находиться – такая в нём стояла атмосфера, особый запах, запах не в буквальном смысле этого слова, а скорее запах метафизический, ощущаемый не обонянием, а чем-то совсем иным. И имя этому метафизическому запаху – запах смерти. Даже, пожалуй, не просто смерти – смерть может быть разной, может быть осмысленной, героической и даже красивой, но здесь обитала совсем другая смерть – тяжёлая, неотвратимая, беспощадная и вопиюще, ужасающе бессмысленная в своей неуместности и несвоевременности, ведь стариков среди больных почти не было, это были в основном люди средних лет, а иногда и совсем молодые.

Именно этот метафизический запах смерти ощутил я, читая роман Манна. И дело здесь отнюдь не только в том, что действующими лицами его являются туберкулёзные больные – а туберкулёз считался тогда неизлечимым заболеванием, да и сейчас лечению поддаётся с трудом. Нет, дело тут скорее именно в вопиющей бессмысленности той жизни, а точнее, того существования, поскольку вряд ли можно назвать жизнью то, в чём отсутствует смысл, и значит – именно того существования, которое ведут пациенты интернационального санатория «Берггоф», коротая свои годы в ожидании неизбежного конца. Это существование может быть комфортабельным и беззаботным, отчасти даже приятным, в нём могут быть свои «простые радости», в нём может быть даже нечто вроде любви – я говорю «нечто вроде», поскольку категорически отказываюсь признать влечение Ганса Касторпа настоящей любовью. Любовь ведь – это удел живых, а Манн сам устами Сеттембрини говорит о своих героях, что «человек, ведущий жизнь больного – только тело», «тело без души», и что «такое тело ничем не лучше трупа». Не может быть родства душ там, где нет самих душ! Словом, оно может быть каким угодно – но жизнью оно быть не может, ибо оно бессмысленно, бездеятельно и бесплодно, а жизнь, настоящая жизнь, а не её суррогат, симулякр – всегда плодотворна, деятельна и полна смысла.

Но дело ведь даже и не в пресловутом санатории, и уж тем более не в Гансе Кастропе и его влечениях. За буквальным смыслом романа проступает достаточно прозрачно второй смысл, не особенно и скрытый. Санаторий здесь лишь символ, иносказание, а пишет-то Манн в целом о западной, европейской цивилизации, которую так возносит якобы «гуманист» Сеттембрини. Это она больна, и больна смертельно. Это она источает отвратительное метафизическое зловоние смерти. Ведь что такое, по существу, спор Сеттембрини и Нафты? Это же спор Модерна и Контрмодерна, спор выдохшегося и запутавшегося в противоречиях капитализма с побеждённым некогда, но не сдавшимся феодализмом, злорадно наблюдающим из могилы за предсмертными корчами соперника, поскольку, и это главное – это спор умирающего с мёртвым. А такой спор умирающий выиграть не может – ведь мёртвому достаточно лишь немного подождать, чтобы оппонент «перешёл в его лагерь». И это мёртвое тем страшнее, что мёртвое оно не окончательно – это и есть карнавальная «беременная смерть», вынашивающая в своём чреве нечто воистину ужасное. И это ужасное прорывается в мир в образе того самого «демона», которого Манн называет «демоном тупоумия», то есть, по существу, духом регресса, порождающим беспричинную нетерпимость и агрессию. Они, и та война, к которой они привели и которой заканчивается роман – лишь следствие, а причина – неспособность дать хоть сколь-нибудь удовлетворительный ответ на вызов смерти.

Книга Манна была написана в 20-е годы XX-го века. Она – о времени пред Первой Мировой войной, но если та война лишь выявила глубокий кризис буржуазного гуманизма, не помешавшего «цивилизованным европейцам» убивать друг друга миллионами безо всякой на то особой причины, за исключением самой же буржуазности с присущей ей духом наживы, глубоко антигуманистическим по самой своей сути, то подлинное рождение «демона» состоялось лишь после неё и вследствие неё. Он рождался в те самые годы, когда писалась книга, рождался из противоестественного, но неизбежного союза Нафты и Сеттембрини, союза мёртвого, желавшего прорваться если не к жизни, то хотя бы к её эрзацу, и умирающего, отчаянно цепляющегося опять же хотя бы за подобие жизни. Мы знаем имя этого демона – его зовут «фашизм».

Но знаем мы и то, что способно победить этого демона. Манн заканчивает роман вопросом – может ли из смерти появиться любовь, а значит, по существу, и жизнь, ведь жизнь и любовь – это одно и то же? Но история дала ответ на этот вопрос. Из самой смерти – нет, ибо смерть способна породить лишь смерть. Но из сопротивления ей, из яростной и деятельной жажды жизни – может. «Революция – как любовь, и горе тем, кто этого не понимает»… Так появляется новый гуманизм, новый исторический проект на смену отжившему, так появляется новая надежда человечества. Буквально вчера мы отмечали годовщину этого рождения.

Взглянем теперь на наше время. Если бы Манн жил в наши дни – как вы думаете, в каком образе он изобразил бы его? Думаю, это был бы уже не внешне благообразный, респектабельный санаторий, страшная суть которого открывается не сразу. Скорее, это было бы нечто среднее между лепрозорием и сумасшедшим домом – время, когда безобразные язвы и тела, и души видны всякому, кто имеет смелость взглянуть этому времени в лицо. Оно очень схоже по своему содержанию с тем, о котором пишет Манн: сравните хотя бы стихотворение Блока из цикла «Пляски смерти» «Как тяжко мертвецу среди людей» и песню «Наутилуса помпилиуса» (оговорюсь здесь – я не являюсь поклонником творчества Кормильцева, хотя некоторый талант, да и определённую, пусть запоздалую, честность за ним вынужден признать) «Умершие во сне» (приведу их ниже основного текста, чтобы были у читателя под рукой). Они об одном и том же – о смерти, вторгшейся в мир живых и захватившей в нём власть, о тех, кто мнит себя живыми, хотя давно уже представляет из себя всего лишь ходячих мертвецов. Самое страшное время – время мёртвых… настанет ли вновь время живых, время для жизни и любви? Этот вопрос задаёт Манн в конце своего романа, этот вопрос задам и я в конце своего эссе. И ответить на него словами невозможно – на такие вопросы ответ даётся лишь делом, или не даётся вообще.



Как тяжко мертвецу среди людей
Живым и страстным притворяться!
Но надо, надо в общество втираться,
Скрывая для карьеры лязг костей...

Живые спят. Мертвец встает из гроба,
И в банк идет, и в суд идет, в сенат...
Чем ночь белее, тем чернее злоба,
И перья торжествующе скрипят.

Мертвец весь день трудится над докладом.
Присутствие кончается. И вот -
Нашептывает он, виляя задом,
Сенатору скабрезный анекдот...

Уж вечер. Мелкий дождь зашлепал грязью
Прохожих, и дома, и прочий вздор...
А мертвеца – к другому безобразью
Скрежещущий несет таксомотор.

В зал многолюдный и многоколонный
Спешит мертвец. На нем – изящный фрак.
Его дарят улыбкой благосклонной
Хозяйка – дура и супруг – дурак.

Он изнемог от дня чиновной скуки,
Но лязг костей музыкой заглушён...
Он крепко жмет приятельские руки -
Живым, живым казаться должен он!

Лишь у колонны встретится очами
С подругою – она, как он, мертва.
За их условно-светскими речами
Ты слышишь настоящие слова:

«Усталый друг, мне странно в этом зале». -
«Усталый друг, могила холодна». -
«Уж полночь». – «Да, но вы не приглашали
На вальс NN. Она в вас влюблена...»

А там – NN уж ищет взором страстным
Его, его – с волнением в крови...
В ее лице, девически прекрасном,
Бессмысленный восторг живой любви...






Tags: "Волшебная гора", Томас Манн, литературный клуб "Аврора", эссе
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments